Писк новорожденного, которого Жан осторожно взял в руки шесть часов спустя, — все еще связанного с матерью пуповиной, словно огромной артерией, — оживил утихшее за это время любопытство соседей, и они снова столпились на пороге комнаты. Многие из них собрались в коридоре и даже во дворе, благодаря тому, что дождь наконец перестал. Можно было подумать, что сейчас народ выстроится вдоль всей улицы, до самой церкви Сен-Жермен-де-Пре — по крайней мере, такое впечатление возникло у самого доктора, зачарованного явлением новой жизненной силы, исторгнутой на свет содрогающимся материнским лоном.

Испытывая смертельную усталость, Жан положил младенца между бедер женщины, которая попыталась поднять голову, чтобы разглядеть своего новорожденного, и занялся приготовлениями к тому, чтобы перерезать пуповину. Из металлической коробки он достал моток стерильной шелковой нити и, обмотав ею пуповину с одного конца, затянул так крепко, что нить полностью исчезла в образовавшейся кожной складке. Затем сделал то же самое с другого конца и только после этого перерезал пуповину.

Когда новорожденного опустили в таз с теплой водой, он заплакал громче. Помощница Жана с улыбкой наблюдала за его действиями, держа наготове чистое полотенце. Усатая физиономия отца семейства показалась из-за приоткрытой двери.

— Мальчик! — объявил Жан, протягивая ребенка помощнице, которая тут же с готовностью его подхватила.

«Мальчик!» — эхом зашелестели голоса в коридоре.

Как только младенца запеленали и положили рядом с матерью, он перестал плакать. С лица матери не сходило умиротворенное выражение. Наполовину закрыв глаза, она нежно гладила сына, который уже с жадностью причмокивал губами, требуя молока. Инстинкт жизни, подумал Жан с восхищением, хотя сам едва держался на ногах после шести часов непрерывной сосредоточенности. Теперь оставалось лишь дождаться последа — выхода плаценты и зародышевых оболочек, — после чего наконец можно будет вернуться домой и поспать несколько часов.