Пэкстон спросил:

— Сколько еще за дверью?

— Достаточно.

Его рука сжалась сильнее.

— Сколько?

— Девять. Все они спортсмены, и у каждого по бейсбольной бите.

Стриженый дернул меня за руку:

— Только не надо с нами шутить.

Его грубость и животное чувство превосходства послужили сигналом, сказавшим толпе: обвинения вот-вот перейдут в рукопашную. Пустое пространство вокруг меня сжалось, и первой вперед шагнула Шилох. Тыча в мою сторону пальцами, они забормотали все сразу, хором. Я лишь разобрала «…такие, как ты» и «…достали». Чья-то рука надавила на затылок. Стриженый немедленно оскалился в отвратительной желтозубой улыбке.

Меня переполняла злость. Отчасти злость на себя саму. Черт возьми, зачем это я попросила себя «покарать»? Повернувшись к сцене, я громко произнесла:

— Пастор Пит!

Стоявшие в передних рядах у самой сцены хлопали в унисон хору, приплясывая напевавшему веселую мелодию о позоре и жертве. Я позвала во второй раз, и взгляд проповедника заскользил по толпе, упав на место, где возник беспорядок, и на меня. Обращаясь прямо к нему, я проговорила:

— Я сделала то, что сказали мне вы.

Понятно, посоветовав «самой сказать художнику», он совершенно не имел в виду поиск Табиты на этой службе. Однако слова возымели действие. Толпа вокруг меня успокоилась.

Вайоминг поднес микрофон к губам:

— Подумать только…

Сделав знак, он велел хору умолкнуть. Толпа понемногу отступила назад. Один Пэкстон продолжал держать меня за шкирку, да Шилох напоследок двинула в бок, кажется, ключами от машины. Вайоминг терпеливо ждал, давая людям успокоиться, а мне — осознать физическое превосходство толпы и его власть над ней.

Наконец он улыбнулся:

— Мисс Делани, мне кажется, вы что-то говорили о милости?