Женщина жмурилась и моргала. Дом позади нее молчал.

Нет хорошего способа сделать то, что выпало сейчас на долю Майло. Она осела, закричала, дернула себя за волосы и назвала его сумасшедшим и проклятым лжецом. Потом женщина выпучила глаза, зажала ладонью рот, и сквозь пальцы вырвался звук, напоминающий рвоту.

Я первым прошел за ней на кухню, где ее вывернуло в мойку из нержавейки. Майло топтался у двери. Он выглядел несчастным, однако, не теряя времени, осматривал комнату.

Пока женщина сотрясалась от приступов рвоты, я молча стоял сзади. Увидев, что она закончила, я подал ей бумажное полотенце.

— Спасибо, это было так…

Женщина улыбнулась, потом, когда она увидела перед собой незнакомца, каковым я и был, ее непроизвольно затрясло.

Когда мы наконец прошли в гостиную, она предложила нам сесть, но сама осталась стоять. Мы разместились на диване, обитом голубой парчой. Комната была ничего себе.

Она смотрела на нас. Глаза покраснели. Лицо побелело.

— Может, принести вам кофе и печенье?

— Не стоит беспокоиться, миссис Куик, — отозвался Майло.

— Шейла. — Она бросилась назад в кухню.

Майло сжимал и разжимал кулаки. У меня резало глаза. Я смотрел на гравюру Пикассо с изображением старого гитариста, на отреставрированные дедовские часы вишневого дерева, на розовые шелковые цветы в хрустальной вазе, на семейные фотографии. Шейла Куик, худой седой мужчина, темноволосая девушка лет двадцати и юноша в "мустанге".

Она вернулась с двумя разнокалиберными чашками, в которых был растворимый кофе, банкой порошкового молока и блюдцем песочного печенья. Ее губы были бескровными.