— Ты правда намерен сделать картину, где буду только я?

— Да, — подтвердил он, запасаясь терпением. — Это будет мое следующее детище.

— Где буду только я? Дальние планы? Крупные планы? И ничего, кроме меня?

— Они назовут ее "Памела".

— Это звучит авангардистски.

Стрикланд скромно пожал плечами.

— Я не знаю, — колебалась она. — Я не знаю, что делать. Можно, я посмотрю свои фрагменты?

— Я думал, что тебе н… н… надо идти.

— Ну пожалуйста, — взмолилась она, и ему не оставалось ничего другого, как поставить подборку отходов от монтажа "Изнанки жизни", созданную специально для ее созерцания. Он оставил ее в кабинете наблюдать себя на "стинбеке".

Вернувшись на свой жилой чердак, он сбросил ботинки и рухнул в кровать. Из монтажной, где Памела смотрела себя в фильме, доносились визги и возгласы, перемежаемые громкими стонами, которые, достигнув пика, переходили в сплошное завывание.

"Интересно, — думал Стрикланд, — а можно ли вообще сделать еще одну документальную картину на одной Памеле". Ему всегда хотелось попробовать снять такой фильм — об одном человеке. "С ней, — подумал он, — это будет нелегко. Как продраться сквозь эти полчища слов с жестами и обнаружить блестящего зверька внутри? Как вытащить его, оглушенного и дрожащего, на свет Божий? Но зато какой бесценный урок получит мир, взглянув на то, что таит в себе лишенный воздуха внутренний мир всего лишь одной конкретной проститутки. Это будет похлеще, чем ваши фильмы о кладбищах для любимых кошек. Не Меньшим будет смущение при виде того, что кишит в ее черепной коробке. Тени этого лягут на ее приятное лицо и станут видны всем".

Но его могут обвинить в том, что он повторяется. "Опять проститутки". Ведь чаще всего они не понимают того, что смотрят.

Тяжелые раздумья Стрикланда уступили место такой же тяжелой дреме. Вскоре он очнулся и увидел в своем жилище Памелу. Она стояла у окна, приблизив лицо к стеклу. В небе над Нью-Йорком занимался рассвет. В слабом утреннем сиянии на ее лице трепетало по-детски чистое выражение. "Она стоит там, — подумал он, — и смотрит на мир так, словно надеется, что утренний свет спасет ее". Игра света и тени на ее лице делала его еще более преисполненным надежды и ожидания. Зрелище было захватывающим, и он подумал о том, как бы пригвоздить его в кадре.