— Мне надо идти, — объявила было она, но тут же навострила ушки. — Эй, что это, Стрикланд?

Они слушали мягкий говор покойной матери Стрикланда, рассказывавшей о том, как она заботится об образовании молодого поколения. В репликах ведущего слышался стародавний сельский акцент и угадывалась давно исчезнувшая манера разговора, со скрытыми интонациями и переходами. Стрикланд услышал свой собственный детский голосок.

Памела слушала, раскрыв рот.

— Что это? — живо спросила она.

— Это надо долго объяснять, — заметил он.

"Я хочу поблагодарить всех здешних л… л… людей за помощь нам", — произнес детский голос Стрикланда.

— Кто это, Рон?

— Это старое радио, Памела. Голос принадлежит мне. Женщина — моя покойная мать.

— Что? — вырвалось у нее.

Он вдруг устал от этой затеи. На самом деле идея была не такой уж блестящей. Только идиот мог предположить в ней подходящую слушательницу. Он остановил запись.

— Она была сделана в старой студии чуть севернее Нью-Амстердама, — устало пояснил он. — Всего в к… к… квартале отсюда. Мы с матерью были нищими и побирались на улицах. Это было "Шоу Макса Льюиса". Люди звонили во время передачи и предлагали нам кто доллар, кто пару.

Она смотрела на него с отвисшей челюстью.

— Что мне еще сказать тебе? Все это происходило, когда тебя еще не было на свете.

— Но это же потрясающе, Стрикланд. Ты и твоя мама, да?

— Я и моя мама.

— Это так прелестно. Вы двое на радио. Кто бы мог подумать, что у тебя была мать?

— Знаешь, Памела, — сказал Стрикланд, — есть такая старая театральная поговорка: легче умереть, чем сыграть комедию.

Она уставилась на него.

— Это угроза! — Она, похоже, была довольна. — Ты угрожаешь мне.

— Чепуха.

— Я не боюсь тебя, ты знаешь.

— Да, я знаю.