— Мне кажется, я напишу книгу, — говорил Торн.

— О чем? — спросил Ливингстон. — О себе или о Мэтти?

— О Мэтти. Но не о том, что хотелось бы видеть ему, а о том, что такое Мэтью Хайлан на самом деле. Вот это будет вещь, зачитаешься.

Ливингстон тяжело вздохнул.

— Я знаю его с тех времен, когда он под стол пешком ходил, — продолжал Торн. — Я обучил его своей науке. Что же случилось? Он ошарашил меня.

— Всем все понятно, — пытался успокоить его Ливингстон. — Уж поверь мне.

— Проклятая бульварная пресса… — начал Торн и задохнулся от злости.

— Все знают, что это такое — Мэтти, — заверил его Ливингстон. — Они скажут: Гарри любил парнишку.

— Я был дураком.

— Все скажут одно и то же, Гарри. Что ты человек слова. Что твое слово дороже золота.

— Знаешь, о чем я думаю? — спросил Гарри. — Я думаю, что многие из них предпочли бы, чтобы я выпал из окна сорок четвертого этажа. Как Сэм Спенсер.

Приехал Даффи, краснолицый, с выпирающим животом тип в клетчатом английском спортивном пиджаке, и они с мрачным видом стали слушать его упражнения в жанре оправдательной прозы. Ливингстон как-то сказал Гарри, что Даффи гораздо хитрее, чем представляется. Словесный поток Даффи прервала Джойс Маннинг, которая сообщила, что приехал Оуэн Браун, чтобы взглянуть на яхты.

— Это парень с верфи «Алтан», — напомнил Торну Ливингстон. — Будет проводить оценку.

Торн не обратил на сообщение ни малейшего внимания.

— Гонка Мэтти станет важным штрихом вашего общественного имиджа, — втолковывал Даффи. — Ее отмена ничего, кроме неприятностей, не принесет. Я хочу сказать, что вам все равно придется все оплатить. Неужели нельзя ничего поделать с этими лодками?