Когда я притащил постельное белье, Мэри-Кэтрин уже аккуратно раскладывала свои вещи по ящикам старого шкафа.

С минуту я разглядывал ее. Ей было лет тридцать, и в ней ощущалась некая добрая деловитость — хорошее качество для той работы, которую она вызвалась исполнять.

— Нона, случаем, ничего вам не говорила о размерах моей семьи?

— По-моему, она сказала «целый выводок детишек».

— А «целый выводок» — это сколько? В ваших краях?

— Пять?

Я покачал головой и ткнул большим пальцем вверх: прибавьте.

— Семь?

Я повторил тот же жест и увидел, как в глазах у Мэри-Кэтрин мелькнул испуг.

— Ну не десять же? — сказала она.

Я кивнул.

— Подтирать себе попки они уже умеют. Вообще ребятишки отличные. Однако, если вам захочется сию же минуту сбежать, я вас винить не стану.

— Десять? — недоверчиво повторила Мэри-Кэтрин.

— Единичка и ноль, — улыбнулся я. — И еще, если собираетесь работать у нас, называйте меня Майком. Или идиотом, если вам так больше нравится. Но только, прошу, не называйте мистером Беннеттом.

— Хорошо, Майк, — ответила Мэри-Кэтрин.

Покидая ее, я обратил внимание на то, что паническое выражение, похоже, прилипло к ее лицу надолго.

Спустившись вниз, я забрался в свою постель, однако мне не спалось. Я вдруг вспомнил, что завтра состоятся похороны Кэролайн Хопкинс — еще одно печальное обстоятельство, которым можно было занять голову хоть на всю ночь.

Около часа я пролежал в темноте, стараясь не проникаться жалостью к своей персоне. Ведь не мое же тело истерзано страшной болезнью. Не я посвятил тридцать восемь лет жизни тому, чтобы помогать людям, а в итоге тридцать девятого года уже не увижу.

А потом я заплакал. Все мое стальное самообладание разбилось вдребезги, и от меня попросту ничего не осталось.