Когда мы проходили мимо столика дежурной медсестры, Крисси с Шоной, держась за руки, распевали песенку «Руди, олененок мой». Две эти малышки — фарфоровые куколки, да и только, обе в пышных платьицах, с бантиками на голове. Это их старшие сестры, Джулия и Джейн, так нарядили.

Нет, детишки у меня великолепные. Потрясающие. И так хорошо все понимают — просто диву даешься.

В самом конце коридора, возле открытой двери палаты 513, сидела в кресле исхудавшая женщина в цветастом платье и в бейсболке, прикрывающей безволосую голову.

— Мам! — завопили детишки, и топот двадцати ног потряс больничную тишину.

От жены моей осталось не так много, чтобы ее могли обвить двадцать ручонок сразу, однако детишкам это каким-то образом удалось. Она держалась на морфии, кодеине и прочей химии, однако единственным, что полностью избавляло ее от боли, были наши встречи — мгновения, когда к ней прижимались все наши утята сразу.

— Майкл, — шепнула мне Мейв. — Спасибо тебе. Спасибо. Они такие красивые.

— Ты тоже, — шепотом ответил я.

Каждый раз, как мы приходили повидаться с ней, лицо ее озаряла улыбка.

— Ну, если бы вы были безразличны к женскому обаянию, мистер Беннетт, — сказала моя жена, стараясь казаться бодрой, — вам, наверное, пришлось бы жениться на другой женщине.

Это случилось в прошлый Новый год. Утром первого января у Мейв разболелся живот. Мы тогда подумали, что она просто съела что-то не то за праздничным столом, однако за две недели боль не прошла, и врач направил Мейв на лапароскопию. У нее нашли опухоли на обоих яичниках, и биопсия показала, что опухоли эти — злокачественные. А после второй биопсии мы с ужасом узнали, что рак распространился на лимфоузлы.