– Привет! – прогремело от двери.

   – Вечер добрый, – ответил Гаврилин.

   Ничего так напарник, уверенный в себе. Гаврилин ответил на крепкое рукопожатие, отметил, что сила у парня есть.

   – Ты здесь давно? – спросил новенький.

   – С первого января.

   – С самого праздничка. И как здесь?

   – Жить можно.

   – А с кем?

   – Чур, Лиза моя, – сказал Гаврилин и погладил Лизавету по руке, за что был награжден улыбкой и более длительным чем обычно, созерцанием колышущегося бюста.

   – Это мы еще посмотрим, – заявил новенький, а когда совершенно довольная Лизавета вышла, примирительно сказал, – на чужих женщин я никогда не лез. Никита.

   – Что? А, Саша, – Гаврилин еще раз пожал руку, – Гаврилин.

   – Колунов.

   – В детстве дразнили Колуном?

   – Ничего подобного, – Никита засмеялся, – до сих пор с самого детства друзья зовут Клоуном.

   Гаврилин тоже засмеялся. Слава Богу, теперь хоть будет не скучно.

   – Тоже гепатитчик? – спросил Гаврилин.

   – Ага, – Клоун ткнул пальцем себя в плечо, – навылет, огнестрельный.

   Боль

   Ни черта он не скажет. Даже если что-нибудь вспомнит. Следователю это было понятно с самого начала. Но обряд должен быть выполнен. Следователю было скучно, скукой сочились запотевшие окна кабинета, скука пропитала стены, оклеенные выгоревшими обоями. И голос свидетеля, музыканта из ресторана «Старая крепость» Сергея Головина, тоже был невообразимо скучен.

   – В одиннадцать часов все началось.

   – В двадцать три ноль-ноль? – переспросил следователь.

   – Не, минут в десять двенадцатого. В двадцать три десять, примерно.

   – Такая точность! – следователь изобразил на лице нечто вроде улыбки, и такое же подобие улыбки как в зеркале появилось на лице музыканта.