– А баба была единственной, кто все видел?

   – Там был полный кабак народу. Только фиг кто обратился в ментовку. Подобрали там только то ли двух, то ли трех раненых. Ну и из всей обслуги ресторанной уцелели трое – эта вот стриптизерша, лабух из ансамбля и солистка.

   – Теперь двое, – сказал тихо Нолик.

   – Теперь двое, – согласился Кирилл, – а то и меньше.

   – К остальным тоже поехали?

   – К лабуху поехал сам Краб.

   – Твою мать, – сказал Нолик.

   – Вот именно.

   Джип бросило на ухабе, Нолик прикусил язык, выматерился и замолчал.

   Наблюдатель

   А если попросить медсестру поправить одеяло, то она наклонится над ним, халат приоткроется и он сможет рассмотреть качающуюся прямо перед лицом грудь. У Лизаветы грудь просто сказочная и белья она не признает. А у ее напарницы, Валечки, грудь поменьше, и предпочитает Валечка фирменное кружевное бельишко.

   – Лиза, вы мне одеяло поправьте, – слабым голосом, как и положено смертельно больному человеку, попросил Гаврилин.

   – Опять? – скептически улыбнулась Лизавета.

   – Опять. Очень у вас комкающиеся одеяла.

   Лизавета улыбалась. Кто сказал, что бабе не приятно, когда мужики пялятся на ее сиськи? Мудак какой-то и сказал.

   Как быстро у нас формируются больничные привычки, подумал Гаврилин, любуясь глубоким вырезом халата. В благословенную лечебницу «Гиппократ» он попал утром первого января. Сейчас только вечер третьего, а он уже научился ловить маленькие радости этой клиники.

   – Так хорошо? – спросила Лизавета, наклонившись к Гаврилину и слегка поправив одеяло.

   Гаврилин с трудом перевел взгляд с ее грудей на лицо и изобразил на лице наслаждение.

   – Да, еще как!

   Лизавета еще несколько секунд позволила ему наслаждаться зрелищем, потом выпрямилась и вышла. Если бы не рана… две раны, поправил себя Гаврилин, то я бы ей…