Старик Роджерс сидел, слава Богу, у себя и, как всегда, ковырял спичкой в ушах, которые щетиной заросли больше, чем мои яйца. «Эй, Роджерс!.. Роджерс, слушай сюда, приятель…» Старик даже головы не повернул, уставился в свой ящик, он, видите ли, любит на красивых баб пялиться, он, видите ли, свой срок отволок, ему, видите ли, мы все до лампочки, а потому он на меня даже смотреть не желает:

«Чего, — говорит, — стряслось?» В другой раз я бы ему точно лысину намылил, этому вонючему пердуну черномазому, за такое непочтительное отношение к лучшему средневесу всей Аляски, но по случаю праздничного своего настроения я его простил: «Мэнни выиграл дело. Суд постановил выпустить его из карцера. Вот чего стряслось!» Роджерс даже забыл спичку из уха вытащить: «Потрясно! Вот это здорово!» И я ему выложил свой план: «Слушай, Роджерс, через пару минут начальник Рэнкен будет по ящику болтать… Пусть наши вонючие пижоны послушают, как он нам будет свои байки травить. Дай в динамики девятый канал с ящика, приятель. В твоих венах, я надеюсь, пока еще кровь не остыла или они уже дерьмом забиты, Роджерс, дружок ты мой ненаглядный?» Старик уселся в той же позе, в какой я его застукал, и засунул спичку в ухо, а свободной рукой начал переключателями щелкать: «Да я уже пятый срок волок, когда ты еще и в пеленки писать не начал… Ладно, Бак, топай. Пострадаем за святое дело. Пусть послушают ребятки! Пусть порадуются!» Я на месте подпрыгнул и аж завизжал от счастья:

«Дьявол всех раздери, приятель! Верно я говорю, Испанец ты мой родной?!»

Выскочил я в коридор, а там уже голос Сью Маджорс на всю тюрягу:

«Никто не говорит о том, что тюрьма должна быть площадкой для детских игр. Мы все считаем, что человек, идущий против закона, должен