Итак, Чиун сидел с полной чернильницей над свитком из кожи ягненка, и в голове у него вертелся древнекорейский иероглиф со значением “белый”. Он собирался начертать его на пергаменте.

И тут в номер вошел Римо. Чиун безошибочно узнал его по тому, как беззвучно и легко отворилась дверь, естественным образом повернувшись на петлях, вместо того чтобы издать обычный металлический скрежет. Кроме того, не было слышно тяжелых шагов, когда на пятки ложится весь вес тела, и до него не доносилось пропитанного запахом мяса дыхания человека, который дышит так, как привык от рождения.

Посетитель вошел легко как ветер, так умел войти только один человек – Римо.

Чиун обмакнул перо в тушь и спросил, не хочет ли Римо все же приступить к освоению навыков ведения летописи?

– Ты можешь записывать все, что хочешь сказать, – сказал Чиун, и его седые волосы заплясали от радости.

– Ты сегодня особенно рад меня видеть, папочка. С чего бы?

– Я всегда рад тебя видеть.

– Но не настолько. Что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось.

– Это все тот же свиток, над которым ты работал утром? – спросил Римо и бросил взгляд на иероглифы, означающие “удостаивать” и “власть”.

С утра Чиун не только не продвинулся вперед – он просто застрял на тех же самых словах.

Римо включил телевизор и нашел “Дайнэмик-ньюс” четырнадцатого канала. Зазвучала энергичная, не терпящая возражений музыка, потом появилась заставка, и на ее фоне в кадре плавно возникли несколько беседующих между собой людей. Потом эти люди стали разговаривать с другими людьми, не работающими на четырнадцатом канале. Это были политические деятели. Потом на экране стал бушевать пожар, и репортеры четырнадцатого канала брали интервью у пожарных. И при каждой смене кадра звучала музыкальная отбивка. Под эту музыку могли бы маршировать войска. Под эту музыку четырнадцатый канал мог бы давать в эфир архивные кадры взятия Берлина.