– Надеюсь, – произнесла Руби Гонзалес.

– Почему, стоит мне позвонить Смиту, я натыкаюсь на тебя?

– Потому что этот человек слишком много работает, – осветила Руби. – Я отправила его поиграть в гольф и вообще отдохнуть. С рутинной работой я управлюсь сама.

– А как же я? Я отдыха разве не заслужил? – поинтересовался Римо.

– Вся твоя жизнь – сплошные каникулы.

– Руби, хочешь со мной в постель? – спросил Римо.

– Спасибо, я не устала.

– Не затем, чтобы спать, – уточнил Римо.

– Что же еще с тобой делать в постели, тупица?

– Ну, некоторым женщинам я нравлюсь...

– Некоторые женщины посыпают макароны сахаром, – отрезала Руби.

– Знаешь, Руби, мы раньше жили как одна дружная семья – я, Чиун и Смитти, и больше никого. А теперь появляешься ты и все портишь.

– Ты белый человек, а я твоя ноша, – заявила Руби.

Даже по телефону Римо мог представить себе ее улыбку. Руби Гонзалес не была красавицей, но ее улыбка напоминала белую молнию, сверкающую на фоне шоколадного лица. Она сейчас, наверное, сидела в приемной Смита, отвечая на телефонные звонки, и принимала решения, работая за четверых, что казалось не таким уж подвигом при сравнении со способностью Смита работать за десятерых.

– Ладно, Руби, – сказал Римо, – давай рассказывай, какая там опять грязная работенка для меня.

– Это насчет нацистов. Завтра они собираются устроить марш, и ты должен не допустить этого. Нехорошо, если все будут считать, что в Америке нацисты могут маршировать, когда захотят.

– Послушай, я не дипломат, – сказал Римо. – Я не умею убеждать.

– Ничего, справишься.

– Как?

– Придумаешь.

– Знаешь, Руби, еще шесть месяцев, и ты сможешь управлять всей страной.

– Я рассчитывала на пять, но шесть меня тоже устроят, – сказала Руби. – В случае чего, звони. – Ее резкий, царапающий голос внезапно обрел сладость молочного шоколада. – Будь здоров, Римо. И передай Чиуну мою нежную любовь.