– Отлично! – сказала она. – Я уверена, что вы сделали именно то, что требовалось.

Он приник к ней, и Ида повторила еще раз:

– Я совершенно уверена, что вы поступили правильно.

Голдман снова принял прежнее положение.

– Вы удивительная женщина, Ида, – сказал он. – Таких, как говорится, теперь больше не делают. Я очень рад, что судьба свела нас вместе. Я уже немолод, и силы уже не те, но с вами я просто молодею.

– У вас еще есть силы, – сказала Ида.

– Может, вы и правы, – устало улыбнулся Голдман. – Может, все еще будет хорошо.

Ида коснулась пальцами его лба и стала вытирать капли пота.

– У вас буду я, у меня будете вы, – сказала она.

– У вас буду я, а у меня будете вы, – повторил Бен Айзек Голдман.

Горечь и одиночество пятидесяти лет одновременно обрушились на них, и они бросились друг к другу в объятья.

Тут в дверь постучали.

Они вскинули головы, оторвавшись друг от друга, один в испуге, другая в разочаровании. Голдман посмотрел на Иду, а та, смиренно пожав плечами, стала поправлять слегка растрепавшиеся волосы.

– Возможно, у «Вашингтон пост» есть отделение в Балтиморе, – сказала Ида.

Черпая уверенность от ее присутствия, Голдман встал и открыл дверь.

За дверью он увидел невысокого человека в простом, но дорогом костюме. Голдман заморгал, вглядываясь в неулыбчивое лицо незнакомца и его темные волнистые волосы. Голдман надеялся увидеть журналистское удостоверение или блокнот с ручкой, но видел только пустые руки с широкими запястьями.

Когда же человек улыбнулся и заговорил, Голдман начисто утратил недавно обретенную уверенность в себе и, шатаясь, отступил назад, в квартиру.

– Хайль Гитлер! – сказал незнакомец и распахнул дверь квартиры.

Голдман испачкал штаны.

Дастин Вудман нажимал одну за другой кнопки домофона в вестибюле многоквартирного дома на Пенсильвания-авеню и ругался себе под нос на чем свет стоят.