Ида карабкалась по лестнице, слушая шум Пенсильвания-авеню: гудки старых «кадиллаков», вопли чернокожих ребятишек и смех проституток.

Квартира А-412 была угловой. Ида стояла на холодном полу, над головой у нее был гулкий серый щербатый кафель. Немного поколебавшись, она постучала в дверь.

К ее великому удивлению, дверь распахнулась почти мгновенно. В дверном проеме стоял Голдман. За это время он постарел на много лет. Быстро замахав руками, он сказал:

– Входите же! Скорей! Скорей!

В квартире уличные звуки немного приглушались оштукатуренными стенами. Свет горел только в ванной, но и одной-единственной лампочки было достаточно, чтобы Ида разглядела обитель Бена Айзека.

Глядя на грязные бежевые стены, она решила, что такие квартиры можно увидеть разве что в кошмарном сне. Она уже начала было в уме производить ремонт и реконструкцию, как перед ней вырос Бен Айзек.

Глаза его были безумны, руки дрожали. Рубашка выбилась из брюк, пояс был расстегнут.

– Вы принесли мне шляпу? – спросил он, выхватывая из рук Иды свой головной убор. – Отлично. А теперь уходите. И поскорее!

Он хотел выпроводить ее, стараясь не дотрагиваться до нее, словно физический контакт мог заразить ее какой-то страшной болезнью, но Ида ловким маневром обошла его и двинулась к выключателю.

– Я вас умоляю, Бен, – сказала она, щелкая выключателем. – Право же, я вас не обижу.

Голдман только жмурился в залившем комнату свете голой лампы в сто пятьдесят ватт и молчал.

– Вы не должны меня бояться, – сказала Ида. – Я ведь могу и обидеться.

Она направилась в ванную, чтобы выключить горевший там свет. Стены и сиденье унитаза были влажные. На кафеле стен виднелись жирные отпечатки пальцев, а пустые полки справа и слева выступали как импровизированные подлокотники.