После этого Делии уже не нравилось оставаться одной. Она начала выдумывать предлоги, чтобы я побыл у нее после школы, а я с радостью соглашался — лишь бы не возвращаться к себе. Но сначала нужно было все же заскочить домой. У меня были сотни оправданий: бросить рюкзак, взять свитер потеплее, дать маме дневник на подпись. Сразу же после этого я шел к Делии.

Однажды мы с Ди, как обычно, расстались у развилки между нашими домами.

— До скорого, — сказала она.

Дома царила тишина, что сразу же показалось мне дурным знаком. Я прошелся по комнатам, окликая маму, пока не нашел ее без сознания на кухонном полу.

На этот раз она повалилась набок, а под щекой скопилась лужица рвоты. Когда она моргнула, я увидел ее алые, как рубины, белки.

Я поднял бутылку и вылил остатки бурбона в раковину, потом передвинул маму, чтобы вытереть пол бумажным полотенцем. Прибравшись, я попытался обхватить ее поудобнее, чтобы дотащить до дивана.

— Тебе помочь?

Только в этот момент, услышав робкий голос Делии, я понял, что она уже довольно давно стоит здесь. Она смотрела куда-то мимо меня, и я был рад, что нам не нужно встречаться взглядом. Она помогла донести маму до дивана и перевернуть ее набок, чтобы она не захлебнулась рвотой. Я включил телевизор — там как раз шел ее любимый сериал.

— Эрик, мальчик мой, ты не мог бы… — пробормотала она, но отключилась, не успев договорить. Оглянувшись, я понял, что Делия ушла.

Меня это нисколько не удивило. Именно поэтому я, собственно, и таился от своих лучших друзей: я был уверен, что они кинутся наутек, увидев подобную картину.

Я вернулся в кухню, едва волоча тяжелые, словно гири, ноги. Делия стояла с мочалкой в руке и молча смотрела на линолеум.