Всё шло так чётко по его плану, всё развивалось чертовски замечательно; и вот, она вознамерилась провалить этот план вчистую. От нахлынувшей ненависти у него аж заломило скулы. И пусть, свет не был зажжён.

В темноте она всё плакала тихонько, щекою прижавшись к его голой груди; её слезы, её дыхание казались обжигающе горячими. Ему хотелось оттолкнуть её прочь.

Потом он совладал всё-таки со своим лицом. Положил руку ей на спину и погладил её. Спина у неё была тёплой, или, скорее, это у него замерзла ладонь; он весь замерз, подумалось ему: под мышками выступил холодный пот и ноги тряслись, как они тряслись всегда, когда он попадал в какую-нибудь очередную дурацкую оказию. Мгновение он лежал неподвижно, ожидая, когда уймётся эта дрожь. Свободной рукой подтянул одеяло, укутывая ей плечи.

— Что толку плакать, — негромко сказал он.

Послушно она пыталась остановиться; содрогаясь в долгих беззвучных всхлипах, мало-помалу выравнивала дыхание. Вытерла глаза краем ветхого пододеяльника.

— Просто… так долго держала всё в себе… Уже дни, недели. Не хотела ничего говорить, пока не узнаю точно…

Его рука согрелась у неё на спине.

— Ошибки не могло быть? — он спросил шепотом, хотя они были одни в доме.

— Нет.

— И как долго?

— Два месяца почти. — Она подняла голову, и, несмотря на темноту, он почувствовал на себе её взгляд. — Что мы будем делать? — спросила она.

— Ты ведь не сказала врачу настоящее имя, да?

— Нет. Но он всё равно понял, что я вру. Это было ужасно…

— Если твой отец только узнает…

Она снова опустила голову и повторила вопрос, шевеля губами у самой его груди: