— Что мы будем делать? — Она ждала от него ответа.

Он чуть сдвинулся в сторону, отчасти, чтоб подчеркнуть важность того, что хотел сказать, и отчасти, чтоб заставить её сместиться тоже, потому что устал держать её на себе.

— Послушай, Дорри, — начал он, — я знаю, ты хочешь, чтоб я сказал: мы поженимся прямо сейчас — завтра. И я хочу на тебе жениться. Больше всего на свете. Клянусь Богом, это так. — Он сделал паузу, осторожно подбирая слова. Прильнув к нему, она оставалась неподвижной, напряженной. — Но если мы так поженимся, а я даже не видел твоего отца, и потом, через семь месяцев, появится ребёнок, ты ведь знаешь, как поступит он.

— Он ничего не сделает, — возразила она. — Мне уже больше восемнадцати. Восемнадцать — это всё, что надо. Что он может сделать?

— Я не говорю об отмене брака или ещё чём-нибудь в этом роде.

— Тогда о чем? Что ты имеешь в виду? — удивилась она.

— Деньги, — сказал он. — Дорри, что он за человек? Что ты мне о нём рассказывала — о нём и его священной морали? Твоя мать оступилась однажды; он узнаёт об этом через восемь лет и разводится с нею, разводится, не беспокоясь ни о тебе, ни о твоих сёстрах, ни о её слабом здоровье. Ну, и что же ты думаешь, как он поведёт себя сейчас? Да он просто забудет, что ты вообще существовала. Ты не увидишь и пенни.

— Мне всё равно, — выпалила она. — Думаешь, для меня это важно?

— Но это важно для меня, Дорри, — он снова начал поглаживать её спину. — И не для меня самого. Богом клянусь, не для меня самого. А для тебя. Что будет с нами? Нам обоим придётся бросить учёбу, тебе из-за ребёнка, мне надо будет работать. И что я буду делать? — ещё один недоучка с двумя курсами колледжа и без всякого диплома. Кем я буду? Продавцом? Или смазчиком на какой-нибудь текстильной фабрике или ещё где?

— Это не важно…

— Важно! Ты просто не знаешь, как это важно. Тебе только девятнадцать, и у тебя всегда были деньги. И ты не знаешь, что значит жить без денег. А я знаю. Через год мы друг другу глотки перегрызём.