Добравшись до самого конца ряда, служивые в нерешительности останавливаются у предпоследнего лотка. Патруль каждый день другой — как по ведомости распишут. В прошлый раз службу несли, не было этого торгового места. И хотя в теперешней ситуации это их не касается, все равно — по старой памяти интересуются. Как-то непонятно: после пяти крайних лотков с синими курями, и вдруг — такие аппетитные копчености. С чего бы это?

— Почем корейка? — молоденький розовощекий бутуз с погонами хорунжего несытым взором ощупывает деликатесы, разложенные на деревянных поддонах.

— Там ценник, — мрачно выдавил Василь. — Глазоньки разуй, хлопец.

— Если б был — не спрашивал бы. Что я — слепой?

— А ну… Точно — запал под поддон. На, малый, гляди.

— Сто сорок?!

— Точно. Сто сорок.

— Вы, дядечка, видать, с похмелья?

— Чего-чего?

— Вон, на центр пройдите, гляньте цены! Красная цена корейке — сто десять. По сто сорок уже чистый карбонад идет, одно мясо! А карбонад у вас… Ё-мое, точно — с похмелья! Карбонад — за сто семьдесят. Вы что, с луны свалились?

— Слушай, малый, не нравится цена — проходи! Чего приколупался?

— Да вы тут с вашим мясом до весны простоите! Это ж надо додуматься: залезли в самый конец, цены — под потолок… Ну не дураки ли?

— Сам такой, зеленя. И браты твои такие. А мясо, между прочим, — берут. Мы его хорошо делаем, по-особому. Кто понимает толк, переплатит лишние тридцать-сорок рубчиков, но наше возьмет.

— «По-особому»… Да никогда в жизни не возьму вашего мяса! И нормальные люди не возьмут — так переплачивать только совсем дурные могут. Вы лучше его сами лопайте — все равно сгниет!

— Ну, спасибо на добром слове, малый. Проходи, про ходи, а то туша ненароком с крюка сорвется, придавит больно…