Мадам Моник сказала ему, что у него есть способности к языкам, и он стал заниматься с еще большим усердием. Любопытные ученики часто просили ее «сказать что-нибудь по-немецки или по-итальянски». Она соглашалась, но прежде ученик, от которого поступила просьба, должен был встать и произнести пару слов на одном из этих языков. Ученики получали бонусные баллы, и это им очень нравилось. Большинство мальчиков в классе Тео знали пару дюжин слов на нескольких языках. Аарон, сын испанки и немца, был, безусловно, самым одаренным лингвистом. Но Тео твердо решил его догнать. После основ государственного устройства его любимым предметом был испанский, а мадам Моник лишь немного отставала от мистера Маунта в рейтинге его любимых учителей.

Сегодня, однако, Тео было сложно сосредоточиться. Проходили испанские глаголы — скучнейшее занятие для столь хорошего дня, и Тео унесся мыслями далеко-далеко. Он волновался, как Эйприл переживет ужасные минуты на свидетельской трибуне. Он и представить не мог, насколько это страшно, когда тебя заставляют выбирать одного из родителей. А когда ему наконец удалось выкинуть Эйприл из головы, он переключился на размышления о деле об убийстве и просто дождаться не мог вступительных речей юристов.

Большинство одноклассников Тео мечтали заполучить билеты на какой-нибудь важный спортивный матч или концерт. А Тео буквально жил важными процессами.

Вторым уроком была геометрия с миссис Гарман. Дальше последовала короткая перемена — ее провели на свежем воздухе, — потом все вернулись в класс к мистеру Маунту на самый интересный в этот день урок, по крайней мере по мнению Тео.

Мистеру Маунту было около тридцати пяти, и он когда-то служил юристом в одной гигантской фирме в небоскребе в Чикаго. Его брат был юристом. Его отец и дед работали юристами и судьями. Мистер Маунт же устал от долгих часов работы в офисе и чрезмерного напряжения и все-таки бросил это дело. Он оставил попытки заработать большие деньги, зато нашел нечто, приносившее ему гораздо больше удовлетворения. Он любил преподавать, и хотя до сих пор считал себя юристом, полагал, что школьный кабинет — место куда более важное, чем зал суда.