Некоторое время он молчал, но Нури слышал его дыхание и ощущал исходящий от него запах. Потом Риш снова заговорил:

– Электрический детонатор установлен там, где и нужно?

– Конечно.

– Plastique?

Он употребил универсальное французское слово, обозначающее взрывчатку.

Саламех ответил так, как будто повторял давно и прочно заученный урок:

– Я прикрепил ее к верхнему краю топливного бака. Поверхность в этом месте слегка закругленная. От детонатора до бака примерно десять сантиметров. Детонатор помещен в самую середину заряда. Сила взрыва направлена в глубь топливного бака.

Он облизал пересохшие губы. Алжирец не питал симпатии к этим людям и не сочувствовал делу, за которое они боролись. И еще он знал, что совершил великий грех. С самого начала у него не было ни малейшего желания вмешиваться в чужие проблемы. Но, по словам Риша, каждый араб, от Касабланки в Марокко до высушенных солнцем пустынь Ирака, каждый араб на этой протянувшейся на пять тысяч километров территории должен считать себя воином. По словам Риша, все они братья, все сто с лишним миллионов человек. Нури не верил ни единому слову этого человека, но его родители и сестры остались в Алжире, что послужило веским аргументом убеждения.

– Я горжусь тем, что сделал, – сказал Саламех, чтобы как-то заполнить гнетущую тишину, хотя и понимал, что его слова ничего уже не изменят.

Он вдруг с отчетливой ясностью понял, что судьба его решилась в тот момент, когда эти люди в первый раз пришли к нему.

Риш словно и не слышал ничего, думая, вероятно, о том, что занимало его куда больше.

– Plastique? Ты сказал, что она не заметна на фоне бака? А может быть, тебе следовало покрыть ее алюминиевой краской? – рассеянно спросил он.

Саламех с готовностью ухватился за предоставленную возможность сообщить добрую весть, успокоить присутствующих или даже рассеять демонов сомнения: