— Да, — сказал отец, — это единственно правильное решение. Пиши записку, отнеси её, а я будто бы ничего не буду знать… это так, на всякий случай.

В тот же день я написал записку и понёс её в Дом крестьянина.

— Ты куда, мальчик? — спросила меня дежурная, сидевшая возле тумбочки у самого входа.

— У вас сегодня, — сказал я, — остановился Максим Максимович Пирогов. Мне нужно передать ему записку.

Женщина отложила вязание, взяла канцелярскую книгу и стала водить пальцем по строчкам, отыскивая папиного друга.

— В двойных номерах его нет, — сказала она. — И в многоместных, — сказала она спустя некоторое время, — тоже.

— А где он? — оторопело спросил я.

— Не знаю, — сказала она.

Мы внимательно посмотрели друг на друга, и я вышел из Дома крестьянина.

В тот же вечер мы с отцом долго не ложились спать.

— Вероятно, он понял, — говорил отец, — что все эти наши расспросы означают, и принял свои меры. Это очень хорошо, что так получилось: с одной стороны — мы выполнили свой гражданский долг, пытались помочь майору, с другой — вольно или невольно, я полагаю, невольно — предупредили моего приятеля. Можешь, Митя, спать спокойно, наша совесть чиста.

И мы улеглись спать, и всю ночь мне снилась погоня, и я во сне перебирал ногами; отцу, как потом выяснилось, снилось то же.

3

А утром за завтраком как ни в чём не бывало к нам вошёл папин друг, положил на стол два билета и тоже принялся наливать себе кофе.

— Что это? Значит, ты не уехал? — спросил отец.

— Нет, — сказал друг. — Хотя после вчерашней встречи и подумывал.

Отец молча и решительно отодвинул билеты от себя (сослепу он решил, что это билеты на самолёт и что друг предлагает нам, таким образом, бежать вместе с ним).