Гаю нетрудно было представить его в обществе матери — моложавой светской женщины с Лонг-Айленда, которая злоупотребляет косметикой и, как и ее отпрыск, иной раз любит провести время в грубой компании.

— Вы в каком университете учились?

— В Гарварде. Турнули со второго курса за пьянку и карты. — Он пожал узкими плечиками, словно поежился. — Не то что у вас, верно? Ладно, согласен, я лентяй и бездельник, ну и что?

Он подлил виски Гаю и себе.

— Кто это назвал вас бездельником?

— Отец называет. Ему бы такого хорошего разумного сына, как вы, — все были бы безумно счастливы.

— С чего вы взяли, что я хороший и разумный?

— Я хочу сказать, вы человек серьезный, выбрали себе профессию. Тоже серьезную — архитектора. А мне так совсем не светит работать. Мне ведь работать не нужно, ясно? Я не писатель, и не художник, и не музыкант. Какой смысл работать, если жизнь не требует? Свою язву желудка я могу заполучить много легче. У отца язва. Ха! Он еще надеется, что я пойду работать в его скобяное дело. А я ему заявляю, что его дело и вообще любое дело — это узаконенный способ перегрызать другим глотки, как брак — узаконенный блуд. Разве нет?

Гай кисло на него поглядел, поддел на вилку жареную картофелину и посолил ее. Он ел не спеша, наслаждаясь едой, отчасти наслаждаясь даже обществом Бруно, как мог бы получать удовольствие от варьете, сидя подальше от эстрады. На самом деле его мысли были заняты Анной. Порой смутные нескончаемые сны наяву, в которых она фигурировала, казались ему реальней окружающей действительности, которая проникала в эти сны лишь острыми осколками, случайными образами вроде царапины на футляре «Роллейфлекса», длинной сигареты, которую Бруно загасил в кубике масла, или разбитого стекла на фотопортрете отца, который Бруно выкинул в прихожую, — об этом случае он как раз и рассказывал.