- Но какое же счастье жить в подвале?

- Может, ты в своей двухкомнатной квартире живешь счастливее?

Душа Петрова не чирикала - душа молчала. И страшно стало Петрову. Захотелось кефира, кухонного тепла, бумажных салфеток и мягкого хлеба с маслом.

- Где ты этого Емельяна нашел?

- А я его и не терял. Мы с ним брали город Моздок. Потом меня ранило. В Ленинграде встретились.

- Еще помещения есть? - спросил Петров.

Кочегар повернул его к двери с табличкой "Помещение No3".

- Самое маленькое. Пока не занято. - Сказал и открыл дверь.

У стены стояли стол - столешница в конопушках, прожженных сигаретами, и скамейка, когда-то зеленая, но отструганная.

Кочегар и Петров сели.

На противоположной стене холмилась саванна. Широкогрудые быки стояли, опустив маленькие заостренные головы к рыжей земле. Вокруг них танцевали гибкие охотники с копьями. Движения охотников были легкими, ритм торжественным. В белесом небе кружили птицы.

- Охота. Потом праздник, - сказал Петров. - Красный цвет. Цвет праздника - цвет охоты. Самый древний цвет, приносящий радость.

- Помещение Сева занимал - одинокий художник. Тогда хорошо было: две молодые семьи и один разведенный холостяк. Когда холостяк рядом, семьи крепчают, сбиваются в кружок рогами наружу.

- Чего же он такой мотив написал? Фрески Тасили какие-то, - спросил Петров и поинтересовался дальнейшей судьбой художника.

- Сначала охота, как ты сказал, потом праздник, а потом - уход. Рампа Махаметдинова его доконала, горная баба-яга. Повадилась его жалеть. Ты, Петров, кюфта-бозбаш ел? А сулу-хингал? А дюшбара? Чулумбур апур? Нухулды чорба? Шуле мал ягы билен? Не едал. А Сева все это ел. С кислым молоком. Так что он отбыл... Жаль - занятный был хмырик.

Петров уставился на потолок.

Провода на потолке были свежими, шли по роликам ровно, как троллейбусная линия. Лампы в фарфоровых чашках чистые. И никакой паутины.