Кочегар объяснил громко:

- Тоже жить негде. Шуриков родители в дом не пускают, Емельяна Анатольевича дети из дома выставили.

- Их раздражало, что я такая молодая, - сказала Люся. - Но еще больше, что я Емельяна люблю. Это их бесило.

Емельян Анатольевич поцеловал Люсю в маковку.

- Дети осудили меня, как они выразились, за антиобщественный вкус.

- Петров тягу у вас проверит! - прокричал Кочегар и подтолкнул Петрова вперед.

Петрову было стыдно; но он все же прошел в жилище Емельяна Анатольевича. Оно было обширно. Гораздо обширнее помещения No1, где жили Шурики. Надувные матрацы, покрытые новенькими пледами, казались лодочками на черном озере.

Помещение No2 уходило в темноту: пол, потолок и стены теряли в темноте свою соразмерность, они как бы вытягивались в тоннель - в трубу, из которой шел непрерывный зов, похожий на шум прибоя.

Петров потряс головой, ему показалось, что там, в призрачной дали, стоит еще один Кочегар и манит его. Петров еще энергичнее потряс головой, приподнялся на цыпочки и резко опустился на пятки - это ставит мозги на место. Поднес спичку к вытяжному шкафу. Огонь оторвался и улетел, красный, как лепесток мака.

Петров не удержался, спросил:

- Так и живете?

- Я же говорю вам, - улыбнулся Емельян Анатольевич. - У Люси душа золотая. Мы в театр ходим. В кино. Иногда в ресторан. До Люси я не жил, если сознаться.

- Всего вам хорошего, - сказал Петров. - Совет да любовь.

Когда Петров и Кочегар вышли в коридор, Кочегар обнял Петрова за плечи.

- Ну что, друг Петров?

Глядя на буквы "М" и "Ж", Петров спросил печально:

- Тут у вас все в ажуре?

- Как в аптеке. Жильцы аккуратные. Петров, она его и похоронит. Закроет его счастливые светлые очи.

- Как-то мрачно.

- Чего же тут мрачного? Как сказал поэт: и жить, и умирать нужно с ощущением счастья.