Он мысленно обратился к Старику, чтобы заранее поблагодарить за такой счастливый поворот событий и попросить его и впредь печься о них, и вышел из лесу. Но, спускаясь с холма к тому месту, где оставил свой мопед, Батист задумался. Если он расскажет жандармам, придется объяснять, что он делал здесь ночью. Эти олухи быстро скумекают. И заставят его говорить, донести на товарищей. И тогда те, другие, и мотоциклист прознают.
А Батист Латапи вовсе не был уверен, что ему хочется рассердить типа, способного вот так, не задумываясь, завалить троих.
Двенадцать часов спустя
Скрипнула пружина, и мотоциклист открыл глаза. Единственный свет шел от ночника над его головой. Он ощутил жесткие доски под собой, неотчетливую боль в ноге, приподнятой с помощью сложенной перины (вспомнил, что успел устроить ногу поудобнее, прежде чем вырубился), тяжесть пистолета на груди. Он отметил сочетание розового и зеленого на стенах комнаты, детскую мебель и игрушки, а также веревку, привязанную к его левой руке и поднимающуюся к кровати возле него. К девочке. Привязан к девочке.
Он на ферме, в комнате девочки, на втором этаже. На полу.
Оставил девчонку при себе. На всякий случай.
Мотоциклист приподнялся на локте. Зоэ, лежащая на боку лицом к нему, тут же закрыла глаза и сделала вид, что спит.
На ночном столике механический будильник в виде красного цветка показывал семь с какими-то минутами. Уже завтра. Слишком поздно, чтобы всех опередить. Он вспомнил о тех троих, в лесу, и впервые задумался, кто они и что там забыли. Убедительного ответа он не нашел. Не повезло им. Да и ему. Возможно.
— Тебе надо поесть.
Девочка не шелохнулась. Ночью она тоже ни разу не шевельнулась. И не плакала с тех пор, как, скрутив скотчем, он запер ее родителей в подвале. Она просто зло следила за ним, молчаливая и дрожащая от ярости. Будто уже видела что-то подобное в свои пять лет.