Сквозь дым Микали видел, как жители деревни боязливо выходят из домов. Опустошив барабан револьвера, он с трудом достал из кармана горсть патронов и тщательно перезарядил оружие. Тот, кого он ранил в живот, застонал и попытался приподняться. Микали добил его выстрелом в голову. Затем снял берет, прижал его к ране, пытаясь остановить кровь, и принялся ждать с револьвером наготове, бросая молчаливый вызов обитателям деревни.

Он все еще сидел спиной к колодцу, в полном сознании, окруженный только мертвыми, когда часом позже его обнаружил патруль Иностранного легиона.

По иронии судьбы на следующий день, 2 июля, в День независимости, семилетняя война подошла к концу. Микали доставили на самолете во Францию и в парижском военном госпитале сделали сложнейшую операцию. А 27 июля его наградили крестом „За воинскую доблесть". На следующий день приехал его дед. Старику уже исполнилось семьдесят лет, но он по-прежнему выглядел бодрым и здоровым. Некоторое время он молча сидел рядом с кроватью внука и разглядывал награду, а затем осторожно произнес:

– Я переговорил с начальством. Поскольку тебе еще нет двадцати одного года, я, возможно, сумею добиться твоего увольнения.

– Знаю.

И тут дед повторил фразу, сказанную им летним афинским вечером почти три года назад:

– Похоже, ты все-таки решил вернуться в мир живых?

– Почему бы и нет? – ответил Микали. – Там гораздо интереснее, чем в мире мертвых. Мне ли не знать?

Он получил впечатляющего вида удостоверение, подтверждавшее, что старший капрал Джон Микали отслужил два года с доблестью и честью и вышел в отставку по состоянию здоровья.

В общем-то, сведения эти не слишком грешили против истины. Две пули в грудь серьезно повредили левое легкое, и Джону пришлось лечь на операцию в лондонскую клинику. Потом он вернулся в Грецию, но не в Афины, а на Гидру – на виллу под Молосом, что располагалась на выступающем далеко в море мысу и была окружена горами и сосновыми лесами. То было дикое, забытое Богом место, куда по суше возможно добраться либо на муле, либо пешком.