Горели дела его рук: почти четыре года он поднимал этот храм – без особой помощи от митрополии, на внутренней вере, силе и связях, которые остались от прошлой его жизни. Горели иконы и фрески, которые пощадила даже советская власть. Все шло прахом – а он любовался. Большинство церквей когда-либо гибнут. Ветшают, разваливаются, превращаются в строительный мусор. Смерть его церкви была быстрой, яркой, красивой.

– Отче! – перед Иоанном выросла грузная фигура Андрея Нахимова, церковного эконома и казначея, решавшего при необходимости, помимо экономических, вопросы деликатного свойства. – Все живы, слава Богу! А ведь тот, кто поджег, мог бы подпереть полешком входную дверь. По старинному деревенскому обычаю. И сторож, и служки при памяти – но рассказать толком ничего не могут. Голосят: «Занялось вдруг!» – и все тут. Спали, бисовы дети, прости Господи! – Андрей широко перекрестился, и отец Иоанн подумал, что одеяния священника очень пошли бы его церковному секретарю.

Рядом с Андреем Иоанн казался себе щуплым и маленьким человечком. Недавно настоятель заметил, что священников для своей церкви он подобрал похожих на себя – невысоких, не слишком выделяющихся: такой снимет облачение и в мирской одежде легко затеряется в толпе. Его позабавило это наблюдение: прошлая жизнь, прошлая служба исподволь сказывалась на нем. Вот Андрей – настоящий настоятель. Большой, сильный, добродушный, хитрый – классический православный батюшка.

Впрочем, как бы ни выглядели люди, помогавшие Иоанну поднимать храм и служить в нем, всех объединяла одна черта: они были пришельцами из прошлого, из времен до ГКЧП и Беловежской пущи, из другого мира и другой жизни. А потому они были верны – если не Господу, то Иоанну. Поэтому никто из них не поджег бы храм. Настоятель был уверен, что сделали это люди внешние. И не сумасшедшие: чтобы храм загорелся сразу, быстро, нужно быть умельцем, а не безумцем.

– Участковый бредет, – Андрей кивнул на молодого лейтенанта, который неторопливо подходил к ним.