У того было круглое, скуластое лицо, отчего участкового прозвали Татарином, хотя сам он утверждал, что предки его были славянами до седьмого колена. «А уж с кем гуляли наши московские бабушки во времена Ивана Калиты, теперь не знает никто», – отшучивался Георгий Ивашкин, он же Татарин, когда Андрей подначивал его по поводу внешности.

Не доходя нескольких шагов до настоятеля и его эконома, участковый остановился, достал из-за уха сигарету и, закурив, глубоко затянулся. Выдохнул дым, исподлобья посмотрел на Иоанна, бросил на землю «бесовскую палочку» и решительно раздавил ее каблуком.

– Отец Иоанн, здесь у тебя нет врагов.

– Нет, – согласился настоятель.

В этот момент раздался грохот, и все повернулись к церкви. Обрушился главный купол, в медленно розовеющее небо поднялся сноп искр.

– Последнюю пару лет нет, – продолжил Иоанн. – Когда-то были, ты сам помнишь.

Татарин кивнул: когда церковь Александра Невского вернули Донскому монастырю и направили сюда игумена (теперь архимандрита) Иоанна, в Алексеевской слободе восприняли его приезд с недоверием. В начале девяностых старинный храм – подворье Донского монастыря – уже передавался Церкви, но приехавший сюда батюшка так и не смог поднять приход. И до 96 года храм стоял как во времена советской власти: стены почти полутысячелетней давности с остатками старинных фресок, без куполов, перекрытые плоской крышей. Внутри – хлам от столярной мастерской, в которую храм превратили еще в 30-х годах. Столярка спасла фрески – внутри было не холодно и не сыро, не то что в церквях, где устроили молокозаводы или склады картошки. Удивительно, но за все эти годы столярка не горела ни разу – даже во время Отечественной войны, хотя в 41 году немцы бомбили станцию Алексеевскую, расположенную всего в полусотне километров к востоку от Москвы.

Приехав в Алексеевскую, Иоанн выяснил, что на церковь уже зарятся и местные кооператоры, и московские бизнесмены, которые хотели устроить в здании перевалочный склад.