Харло обслуживал противоположную сторону улицы. Когда поравнялся со мной, нажал на педаль тормоза, остановив «Понтиак».

Пенни и я пересекли улицу. Подошли к автомобилю со стороны пассажирского сиденья.

— Доброе утро, Одд, — поздоровался Харло. — Как ты себя чувствуешь в этот прекрасный день?

— Не очень, — ответил я. — Я печален. Сбит с толку.

Он нахмурился, на лице его читалась озабоченность.

— Что-то не так. Я могу что-нибудь сделать?

— Ты уже кое-что сделал.

Отпустив руку Пенни, я перегнулся через пассажирское сиденье, заглушил двигатель, вытащил ключ из замка зажигания.

Харло попытался выхватить ключи из моей руки, но промахнулся.

— Эй, Одд, мне не до шуток. Времени, знаешь ли, в обрез.

Я никогда не слышал голоса Пенни, но на молчаливом языке души она, должно быть, заговорила со мной в этот момент.

И я передал Харло Ландерсону самую суть того, что открыла мне девочка.

— У тебя в кармане ее кровь.

У невинного человека эти слова вызвали бы изумление. Харло же вытаращился на меня, и его совиные глаза наполнил страх.

— В ту ночь ты взял с собой три маленьких квадратика белого фетра.

Сжимая одной рукой руль, Харло отвернулся от меня к ветровому стеклу, словно хотел усилием воли сдвинуть «Понтиак» с места.

— Попользовавшись девочкой, ты собрал квадратиками фетра часть ее девственной крови.

Харло затрясло. Он покраснел, возможно, от стыда. От душевной боли я осип.

— Они высохли и стали твердыми, темными и хрупкими, как крекер.

Теперь по телу Харло прокатывались судороги.

— Один квадратик ты постоянно носишь с собой, — мой голос дрожал от эмоций. — Тебе нравится нюхать его. Господи, Харло, иногда ты зажимаешь его зубами. И откусываешь кусочек.

Он распахнул водительскую дверцу и выскочил из машины.