Алеют слишком эти розы,
И эти хмели так черны
О дорогая, мне угрозы
В твоих движениях видны.
К шести я уже вернулся к Маккиндлессу. В десять отпустил рабочих, попросив прийти завтра к восьми утра. Теперь я примерно знал, что мы имеем и сколько нам предстоит сделать за эту неделю. Уже собираясь уходить, я вспомнил о чердаке.
Мисс Маккиндлесс еще днем куда-то ушла – видимо, на первый этаж, в кабинет брата. В темноте все становится другим. Буквально час назад в доме шумели и шутили рабочие, упаковывая и оттаскивая вещи на улицу, в фургоны, а тут вдруг все замерло. Странное чувство, когда собираешься залезть на чердак, точно не зная, есть еще кто-то в доме или нет. Не хотелось бы пугать старушку (ведь не зря меня называют ходячим мертвецом), и потому я тихонько напевал что-то из Кола Портера:
Комната была самой просторной в доме – там стояли только кровать, тумбочка и полдюжины стульев. Стены ослепительно белые, будто их недавно побелили. Все стулья оказались разными: мы, торговцы, называем такое «набором арлекина». Я уже заглядывал в эту комнату сегодня и решил, что дополнительного осмотра не требуется. Но в этот поздний час в расположении стульев мне вдруг почудилось что-то зловещее. Они окружали кровать так, словно шесть человек совсем недавно сидели у постели умирающего. А может, и сидели – ведь в доме недавно побывала смерть. Мистер Маккиндлесс вполне мог провести свои последние дни в этой спартанской комнате. Стулья меня смущали, и я поставил их в ряд у дальней стены. Потом открыл ящик тумбочки у кровати. В глубине что-то белело. Оказалось – затейливо вырезанная нэцкэ. Слоновая кость на ощупь была прохладной и гладкой, но пока я вертел фигурку в руках, силясь разобрать, что она изображает, успела нагреться.