Изможденные лица, засаленные воротнички и потрепанные костюмы, приобретенные на распродажах, красноречиво говорили о пьяных посиделках до поздней ночи, после которых сил хватает только на то, чтобы упасть на незастеленную кровать. Толстуха несла огромную папку, из которой вываливались бумаги. Худощавый держал бумаги в руках. Они обогнули меня, виновато опустив глаза. Я смотрел, как они удаляются: кто, интересно, им был нужен? Еще я подумал, что, застрянь я сейчас в лифте, Роза Бауэри скорее всего оставила бы меня между этажами, пока не появится новый объект для оценки. Лифт дрогнул и остановился, я толкнул решетчатую дверь, вышел и увидел Розу.

Если бы Мария Каллас и Палома Пикассо могли пожениться и родить дочь, она была бы похожа на Розу. Черные, зачесанные назад волосы, бледная кожа, ярко-красная помада. Она курит «Данхилл», пьет минимум одну бутылку красного каждый вечер, носит черное и ни разу не была замужем. Четыре века назад Розу сожгли бы на костре, как ведьму, и я скорее всего подбрасывал бы в него дров. Ее прозвали Хлыстом, и, казалось, ей это даже нравится. Джо Бауэри умер двадцать лет назад, и с тех пор мы работаем вместе. Ни с одной женщиной я не был так близок и никогда не хотел быть.

– Ну что, Рильке, рассказывай, почему мы должны теперь делать трехнедельную работу за одну неделю.

Я сел на краешек туалетного столика шестидесятых годов. Пальцы пробежались по черному ореховому дереву, местами прожженному сигаретами.

– Выбора не было, Роза, вещи отличные, мы неплохо заработаем. Вопрос стоял ребром – да или нет.

– И ты решил, что один можешь принимать такое решение?

– Да.

– Рильке, когда отец оставил мне в наследство свои аукционы, что это было? Огороженный забором рынок рухляди. А теперь? – Я приподнял бровь: невежливо прерывать литанию. – А теперь это лучший аукционный дом в Глазго, который скоро перестанет быть лучшим, если ты не прекратишь подобные выходки. Мы ведь не управимся с таким объемом за неделю.