
Они сидели напротив друг друга за громадным бронзовым столом шести футов шириной и добрых двадцати в длину. Столешница его была гладкой, как стекло, и холодной, словно лед; ее сверкающая гладь отражала только темные очки Сэндсторма с зеркальными линзами да еще маленькие, сложенные вместе ладони Хойзера.
Сэндсторм откашлялся, с трудом подавил желание поправить узел галстука и признался себе, что слегка нервничает – даже, может быть, и не слегка, а, так сказать, на всю катушку. Ну и что? Разве у него нет на то оснований? Он что, каждый день открывает в банке счет на пять миллионов американских долларов в не поддающихся прослеживанию бумажках номиналом в двадцать и пятьдесят баксов? Разумеется, ему, к сожалению, принадлежала не вся сумма; в предприятиях такого рода расходы почему-то неизбежны и всегда съедают значительную часть дохода.
– Я понимаю, для вас в этой процедуре нет ничего особенного, – проговорил Сэндсторм. – Вам, верно, открывать счет клиенту – все равно что чистить зубы по утрам. – Или класть их вечером в стакан с водой, прибавил он мысленно. – Однако вы должны понимать, что для меня тут все ново и довольно волнительно.
– Да, конечно, – кивнул Хойзер. И у Сэндсторма ни с того ни с сего сложилось впечатление, что кивок означал не столько согласие, сколько степень утомления почтенного банкира. Хойзер был необычайно худ и мертвенно-бледен, как то, впрочем, и пристало восьмидесятилетнему старику; его выручали глаза, живые, с огоньком, которые явно молодили лицо банкира. К тому же они имели тот самый зеленоватый оттенок, какой присущ свежеотпечатанным банкнотам.
– Прежде всего, – продолжал Сэндсторм, – я хочу, чтобы мне обеспечили свободный доступ к моему счету.
– В часы работы банка, – отозвался Хойзер.
– А? – Сэндсторм моргнул. – Ну да, естественно. – Он подался вперед. – Кроме того, я должен иметь возможность узнавать по телефону, факсу или как-нибудь еще, сколько у меня осталось наличных, причем в любое время суток. Вдобавок вы обязуетесь предоставлять мне сведения обо всех поступлениях и изъятиях.
