Но и это не помогло. Тогда, барышня, я пустилась на такое средство: предложила ему красивенький новый золотой, — его подарил мне Людовико на память и в другом случае я не рассталась бы с ним и за всю площать Св. Марка. Но даже и это было напрасно. Ну, что за притча такая? Ведь я знаю, с кем вы идете повидаться.

— Объясни мне, пожалуйста, про это сам Бернардин сказал тебе?

— Он? Вот уж нет!

Эмилия спросила: кто же тогда? Но Аннета хотела доказать, что умеет хранить секрет.

Весь день мысли Эмилии были взволнованы сомнениями, страхами и нерешительностью — она колебалсь выти к Бернардину на укрепления и довериться ему, чтобы он повел ее Бог весть куда. Жалость к тетке и беспокойство за саму себя поочередно колебали ее твердость, и настала ночь, а она не решила еще, как поступить. На башенных часах пробило одиннадцать, потом двенадцать, и все еще ее мысли колебались.

Но вот настал наконец момент, когда дальнейшая нерешительность становилась уже невозможной, и участие к судьбе тетки преодолело все другие соображения. Приказав Аннете проводить ее до наружной двери сводчатой галереи и там дожидаться ее возвращения, она спустилась вниз. В замке стояла полная тишина; в обширных сенях, где за несколько часов перед тем она была свидетельницей драки и кровопролития, теперь отдавался лишь слабый шорох шагов двух фигур, пугливо пробиравшихся между колоннами, при тусклом мерцании лампы. Эмилия, вводимая в заблуждение длинными тенями колонн и колеблющимися бликами света между ними, поминутно останавливалась, воображая, что видит какое-то существо, движущееся в отдаленной перспективе, и, проходя мимо колонн, боялась поднять глаза: ей все чудилось, что вот-вот выскочит из-за них что-то страшное. Однако она без препятствий добралась до сводчатой галереи и дрожащей рукой отперла наружную дверь.