Папа с мамой замахали ему в ответ.

Внезапно рядом с машиной возник Пётр Крылышкин, упитанный, в отглаженных синих брючках, голубой майке и соломенном картузике — и не скажешь, что такой способен написать столь длинное и толковое письмо. А ведь способен!

— Здоро́во! Живой и невредимый? Поздравляю! — протянул ему руку Вася и вручил камень, круглый, полупрозрачный, с нежно-дымчатыми разводами внутри.

— Ой какой! — взвизгнул Крылышкин — а ведь ему уже было, как и Васе, целых девять лет — и, зажмурив один глаз, принялся смотреть через камень на солнце. — Волшебный! Магический! Спасибище!!!

— Тише, — попросил папа, зажимая уши. — Не мешать разгрузке! — И стал вытаскивать из машины, из открытого уже багажника груз.

Вася бросился помогать. Схватил за верёвку тяжеленную коробку с консервами и потащил к дому. Положил на крылечко и, не в силах сдержать любопытства, кинулся оглядывать строительство: уже второе лето плотник пристраивал к их дому вторую комнату для папы с мамой — в одной комнате было очень тесно всем.

Вася трогал рукой гладкие свежие доски почти готовой пристройки, вбежал вместе с Крылышкиным в новую комнату, выскочил из окошка на траву, промчался между грядками с огурцами и помидорами, стремительно понюхал сине-фиолетовые башмачки, чуть не втянув в ноздрю сердито зажужжавшую пчелу, перепрыгнул через низко летевшую красно-бурую, в разводах бабочку и с боевым кличем ринулся к сараю.

Согнав с порожка большого пушистого кота Яшку (он частенько приходил к ним с другого участка), привычно нашарил на полке топор, вырвал из поленницы берёзовое полешко, поставил на землю, с размаху точно всадил в него лезвие, и полешко с сухим звоном разлетелось надвое.

Потом кинулся к лопате, вонзил в глинистую землю и вывалил большой плотный ком. Оставив лопату в покое, подпрыгнул и понёсся мимо гамака и горки свежих досок к недостроенному кораблю (он стоял возле двух высоких берёз, росших неподалёку от заднего забора), сунул в рубку со штурвалом голову… всё на месте!