Отпрянул, схватил вдруг в охапку Крылышкина, оторвал от земли — ой какой тяжёлый! — поднатужился и, пошатываясь, сделал несколько шагов к лавочке под берёзами.

— Да ты с ума сошёл от своего моря! Сил набрался! Взбесился! — радостно захохотал Петя, вырываясь, и наконец вырвался из его цепких рук.

— А теперь говори — от Бориса не попало?

— Нет пока, но… Но грозится, говорит, что я рад не буду, говорит…

— А что случилось? И в письме обошёл, и сейчас…

Крылышкин растерялся, обидчиво сложил сердечком губы, чтобы пожаловаться, однако тут же изменил их выражение. Будто хотел не пожаловаться, а возмутиться.

Вася любил Крылышкина, но, случалось, просто ненавидел за эту вот нерешительность.

— Ну чего? Говори же наконец!

— Да успею ещё… Потом…

— Потом так потом! А где Санька?

— Наверно, в лес ушёл — как-то вяло, пряча глаза, ответил Крылышкин, — или на стройке. Или гоняет по бетонке на велосипеде…

— А может, на Мутном пруду?

— А зачем он тебе?

— Затем, что я вернулся! — прокричал Вася и, размахивая руками, как ветряная мельница, помчался к дому.

Он вбежал на терраску, воровато огляделся — никого рядом не было — и стал напихивать в карманы из большого полиэтиленового мешка абрикосы и груши. Некоторые из них мялись, давились, пачкая соком пальцы. Вася не обращал на это внимания и спешил.

Услышав чьи-то шаги, оторвался от мешка и выпрямился.

— Вася, скоро будем завтракать, — сказала бабушка Надежда, заведовавшая у них кухней, в то время как бабка Федосья занималась главным делом — землёй.

— Вам чистой воды не нужно? — спросил Вася.

Вода была нужна. Вася схватил с терраски два бидона и, скинув сандалии, радостно шлёпая пятками по тёплой траве, вместе с Крылышкиным побежал по длинной улочке к колодцу возле Мутного пруда.