Дядя и племянник, углубленные в беседу, медленно двигались под ручку в сторону исполинского чертова колеса. Справа и слева торговцы в маленьких киосках продавали кокосовое молоко и початки вареной кукурузы. На набережной, как всегда по воскресеньям, было многолюдно. Мамаши с детьми, влюбленные парочки, джоггеры в спортивной форме. Одни девушки были в мини-юбках, другие — закутаны в черное с головы до ног, порой и с вуалью, прикрывающей лицо. На гребне волнолома прохаживались или отдыхали на корточках сирийские автоматчики.

— Нравится тебе Берлин? — спросил Хаким.

Бободжон кивнул:

— Да, чудесный город.

Дядя улыбнулся:

— А что тебе в нем нравится больше всего?

— Работа.

— Ну, хорошая работа — это замечательно. А помимо?

Бободжон пожал плечами. Наконец выдавил из себя:

— Эта самая… архитектура.

— Да ну?

— Угу. Симпатичная. У нас не такая.

Дядя задумчиво хмурился и шел, не поднимая глаз от асфальта.

— Ну а как по женской части? — спросил он после долгой паузы.

Бободжон только захихикал.

Хаким остановился и взял племянника за руку.

— Мне говорили, — сказал он с неожиданной сальной улыбкой, — что в Берлине женщины слабы на передок — будто с цепи сорвались!

Бободжон никак не предполагал, что дядя заговорит на такую неприличную тему. Он густо покраснел и отвернулся, бормоча какую-то невнятицу.

Хаким расхохотался. Затем притянул племянника к себе еще ближе, посерьезнел и сказал тоном приказа:

— Ты вот что — ты себе подружку там найди! Ну там немку, голландку или другую какую непотребную. И ходи с ней по ресторанам. Чтоб тебя с ней видели. А бороду — сбрей!

Бободжон растерялся.

— Как же? Это ведь… против воли Аллаха!

Дядя сердито мотнул головой: