Племянник перевел рассеянный взгляд на старушку, кормившую голубей.

— Длинный похож на нас, какими мы были раньше. Герои пустынных горизонтов!

Дядя презрительно фыркнул.

— Его предки тоже жили в палатках… то есть в вигвамах! — продолжал Бободжон.

— Ты, похоже, вестернов нагляделся!

Но тут племянник заартачился:

— Хотя это было давно, они помнят. Ведь и мы не забываем, откуда мы пошли.

Тут он заметно передергивал. Если кто из его семьи и жил по-бедуински, в палатке, то разве что в палаточном городке для беженцев под эгидой Красного Креста. Отец Бободжона вырос в квартирке на окраине Каира, был чернорабочим. После войны шестьдесят седьмого эмигрировал в Албанию. Араб, конечно. Да только не из тех, кто скакал на коне и охотился с соколом. А мать Бободжона — пятая дочь албанского крестьянина. Мусульманка, конечно. Да только не арабка.

Впрочем, что тут спорить — может, кровь и помнит… что-то.

Дядя вздохнул:

— Расскажи-ка ты мне лучше еще раз, давно ли ты с ним знаком.

— Четыре года, восемь месяцев, три дня. Вместе срок мотали.

— Стало быть, ты знаешь его всего ничего.

Бободжон рассмеялся. Не без горечи.

— А кажется — сто лет! Ведь мы были вместе круглые сутки, семь дней в неделю. Хуже, чем супруги.

— Подумаешь! Все равно я не могу сотрудничать с непроверенным человеком. И нет у меня охоты брать в дело сумасшедшего.

— Он не сумасшедший.

Хаким заглянул племяннику в глаза:

— Совсем-совсем не сумасшедший?

Бободжон ухмыльнулся:

— Ну разве что слегка чокнутый…

— И в чем это проявляется?

— Да так, в разных мелочах. Ничего особенного.

— А конкретней?

— В общении он как бы совершенно нормальный. Только люто надменный. Но когда мы близко сдружились, я узнал, что втайне он считает себя героем из книжки.