Теперь Ромео сидел верхом на ящике в круге оборудованной им и друзьями «зеленки», окруженной безнадежно стареющими хрущевками и соседствующей с правильной мусоркой, куда выбрасывали в основном старую мебель, доски, железки и прочий не слишком вонявший бытовой хлам. Он достал из кармана кожаного пиджака — истертого до дыр, но настоящего кожаного — наполовину прочитанную газету неизвестного срока давности, оторвал от нее страницу и, расстелив ее на еще одном ящике, принялся обустраивать стол для раннего ужина. Ромео разломил пирожок на две части, скрутил крышечку с пузырька «боярки» и одним ловким движением большого пальца открыл баночку с лимонадом. Потом обвел накрытый стол довольным взглядом и кивнул: хорошо.

Он не спешил приступать к пиршеству: хотелось впитать в себя весь этот прекрасный ранний вечер — целиком, с его спокойным теплым воздухом, с воспоминаниями о мирно и тихо прожитом дне, с предвкушением предстоящей неспешной поправки здоровья под легкую и даже еще горячую закуску. Хорошо.

Ромео разом отхлебнул полпузырька семидесятиградусной жидкости, отпил пару глотков лимонада и, выждав с полминуты, откусил кусок беляша. Потом достал из кармана пачку «Беломора» и закурил, сладко и глубоко затягиваясь.

Эх, хорошо… Ромео грустно усмехнулся: при нынешней его жизни и впрямь хорошо, на лучшее надеяться не приходится. Разве лишь на то, что вдруг пройдет по дороге к их дому — нет, не к их, к ее дому — Светка, держа за ручку уже вполне уверенно семенящую Пуговку. И Бог с ним, что при этом Светка будет старательно загораживать внезапно обмякшего Ромео от любопытных глазенок дочки. Бог с ним, что вдруг обожжет его Светка режущим лазерным лучом отвращения и ненависти. Лишь бы прошли они обе по дорожке, ведущей к их дому…