Он не стал больше отрывать собаку от еды и направился к дому. По дороге подобрал лук с колчаном и поднялся на три ступеньки к входной двери. Старое дерево скрипело под его тяжестью приветливо и в то же время немного тревожно. Калеб открыл дверь, которую никогда не запирал на ключ. Вся округа уже привыкла к его хронической нищете, так что местным ворам и в голову бы не пришло чем-нибудь поживиться у него дома.

Из крошечной прихожей лестница вела на второй этаж, но Калеб, миновав ее, повернул налево, в коридор, ведущий на кухню. Войдя, постарался не придавать значения окружающему его убожеству. Побелка на стенах облупилась, сквозь нее проступали пятна сырости, да и деревянная мебель явно знавала лучшие времена. Холодильник относился к той эпохе, когда про морозильные камеры никто и слыхом не слыхал; плита была такая старая, что перед ней вполне могла стоять жена подполковника Кастера,

Калеб положил на пол колчан и лук, а мешок водрузил на стол и дрожащей от нетерпения рукой развязал тесемку. С трудом вытащил объемный сверток из старого индейского одеяла, такого рваного и грязного, что в нем уже почти не угадывались изначальные цвета. Калебу пришлось попотеть, прежде чем он упаковал находку, поскольку одеяло все отсырело и ткань рвалась под руками.

Он медленно развернул эту рвань, и находка явилась на свет. Калеб сбросил на пол мешок, предоставив своему открытию безраздельно царить на деревянной столешнице. В лучших традициях мировой банальности луч закатного солнца, пробравшись сквозь окошко, заставил старинное, потемневшее от времени золото заиграть новыми красками. Калеб улыбнулся своему отражению и едва удержал рвущийся из груди радостный вопль.

Он до сих пор не мог поверить в свое счастье.

Господи, Твоя воля, сколько же дадут за эту штуковину?

Сто… двести пятьдесят тысяч долларов?

Даже если ее просто расплавить, уже выйдет куча денег.