С этими словами старик открыл дверцу «вояджера». Джим бросил сумку на заднее сиденье, а сам уселся рядом с водителем. Тем временем Чарли обошел машину сзади и сел за руль. День для Джима выдался пассажирский.

Чарли завел машину и, не включая кондиционера, вырулил со стоянки. В молчании они выехали на хайвей 17 – широкую, в шесть полос, автостраду, тянущуюся на север, во Флагстафф. Старик вел машину неторопливо. В салоне повисло неловкое молчание.

Помимо причины, что привела его сюда, Джим чувствовал, что говорить им уже не о чем. Или, вернее, было бы о чем, будь у них общий язык, который связал бы их лучше, чем язык навахов. Он сознавал, что Чарли не одобряет его жизненный выбор, поэтому не счел нужным распространяться о своей городской жизни за тысячи миль отсюда. Там настолько другой мир, что даже сравнение с небом и землей не отразило бы этой разницы. Чарли привязан к земле, Джим – к небу. Чарли любит бескрайние просторы пустынь, Джим – провалы, открывающиеся меж небоскребов.

Чарли прожил жизнь здесь. Джим предпочел уйти.

Он вытащил из кармана очки, нацепил их на нос и, укрывшись за их зеркальным щитом, рискнул нарушить молчание:

– Как это случилось?

– Как любой человек может только мечтать. Он спал. Кто-то пришел и увел его с собой. Кто – решай сам.

– Сильно мучился?

– Врачи говорят – нет.

Джим на время замолчал, уже без прежней неловкости. Какое-то странное ощущение возникло в глазах и в горле. Было у этого ощущения и конкретное название, только Джим не хотел в этом признаваться даже себе.

Он овладел собой, но голос все равно выдал его:

– Ему воздали заслуженные почести?

– Да. Из Уиндоу-Рок приезжал председатель, а за ним, по одному, все члены Совета. Газеты много писали. На все лады превозносили и его самого, и его достижения. Героем его представили.

– Он и был героем.

– Да. Добрую память по себе оставил.