– Как, черт побери, ты себя ведешь? – гаркнул ее отец. – Сколько раз я просил тебя не открывать дверь, если я ее закрыл? Ты что, не видишь, что прерываешь важный разговор?

– Но, папа…

– И оденься как следует! Десять часов утра, а ты по-прежнему в халате.

– Папа, я должна…

– Это может подождать, пока я освобожусь.

– Нет, не может, папа!

Она так громко это выкрикнула, что мужчина в солнечных очках вздрогнул.

– Извини, Отто, но боюсь, манеры моей дочери пострадали от того, что она слишком много часов проводит наедине с инструментом. Извини! Я исчезну на минуту.

* * *

Отец Анны Рольфе относился к важным документам с большим тщанием, и записка, которую он извлек из могилы, не была исключением. Прочитав ее, он резко поднял глаза, посмотрел по сторонам, словно боялся, что кто-то мог читать поверх его плеча. Все это Анна видела из окна своей спальни.

Повернувшись и направившись назад к вилле, он взглянул вверх, на окно, и встретился глазами с Анной. Он приостановился, удерживая ее взгляд. В этом взгляде не было сочувствия. Или раскаяния. В этом взгляде было подозрение.

Она отвернулась от окна. Скрипка Страдивари продолжала лежать, где она ее бросила. Она слышала, как внизу отец спокойно говорил гостю о том, что его жена совершила самоубийство. Анна подняла скрипку, приложила к шее, опустила смычок на струны, закрыла глаза. Си минор. Мелодия то взлетала, то угасала. Арпеджио. Ломаные терции.

* * *

– Как она может играть в такой момент?

– Боюсь, ничего другого она не знает.

Вторая половина дня. Двое мужчин снова сидят наедине в кабинете. Полиция завершила предварительное расследование, и тело увезли. Записка лежала на столике между ними.