Судя по всему, женщина, поселившаяся в перестроенном старом монастыре на крутом холме над морем, дала обет уединения и аскетизма. Долгое время никто в селении даже не знал ее имени. Сеньора Роса, сплетница-кассирша на рынке, решила, что эта женщина заслуживает презрения, и сообщала свое сомнительное суждение всякому, кто на свою беду проходил через ее кассу. Это Роса окрестила женщину Богородицей-с-Холма. И это прозвище прилепилось к ней даже после того, как стало известно ее настоящее имя.

Она каждое утро появлялась в селении, делая закупки, – спускалась с холма на своем ярко-красном мотороллере с такой скоростью, что светлый хвостик ее волос развевался как знамя за ее спиной. В дождливую погоду она надевала анорак с капюшоном цвета грибов. Много было догадок о том, из какой страны она родом. Она плохо, с сильным акцентом говорила по-португальски. Карлос, ухаживавший за землями возле виллы и за небольшим виноградником, считал, что по акценту она немка, а душа у нее черная, как у венской еврейки. Мария, религиозная женщина, убиравшая у нее в доме, решила, что она голландка. Хосе с рыбного рынка считал ее датчанкой. Вопрос, по обыкновению, решил Мануэль, хозяин кафе на площади и неофициальный мэр селения.

– Наша Богородица не немка, и не австриячка, и не голландка, и не датчанка. – Он потер два первых пальца о большой, что во всем мире означает «деньги». – Наша Богородица-с-Холма – швейцарка.

Дни ее протекали в предсказуемом ритме. После утреннего визита в селение ее видели плавающей в синем бассейне кругами в черной резиновой шапочке, под которую она затыкала волосы. Потом она гуляла – обычно среди острых зазубрин обнажившегося на гребне холма гранита или по пыльной дороге, ведущей к мавританским развалинам. Ближе к вечеру она играла на скрипке – удивительно хорошо, согласно мнению тех, кто ее слышал, – в голой комнате на втором этаже виллы. Однажды Мария заглянула туда и обнаружила Богородицу в лихорадочном состоянии: она раскачивалась и сгибалась, волосы у нее были влажные, глаза крепко закрыты.