Ее глаза, сверкнув, пробежали по нему. Даже после долгой репетиции руки ее не могли оставаться в покое. Они занимались своими личными делами: играли с зажигалкой, барабанили по стеклянной крышке стола, устраивали многократные путешествия к ее лицу, чтобы отбросить со щеки упавшую прядь. На ней не было драгоценностей – ни браслетов на запястье, ни колец на пальцах, ничего на шее.

– Надеюсь, вы не слишком долго меня ждали. Я дала строгие указания Карлосу и Марии не прерывать меня, когда я репетирую.

– Вы доставили мне удовольствие. Вы играете необыкновенно хорошо.

– Вообще-то это было не так, но вы очень любезны, говоря такое.

– Я однажды был на вашем выступлении. В Брюсселе, несколько лет назад. Это был вечер Чайковского, если не ошибаюсь. Вы потрясли меня тогда.

– Теперь я не могу даже коснуться этих пьес. – Она потерла рубцы на левой руке. Это казалось непроизвольным жестом. Потом положила руку на колени и посмотрела на газету. – Я вижу, вы читали о моем отце. Цюрихская полиция, похоже, не много знает о его убийстве, верно?

– Трудно сказать.

– Вам известно что-то такое, чего не знает цюрихская полиция?

– Тоже трудно сказать.

– Прежде чем вы расскажете мне то, что вы знаете, надеюсь, вы не станете возражать, если я сначала задам вам один вопрос.

– Нет, конечно, нет.

– Кто вы?

– В данном случае я представляю правительство Израиля.

– В каком именно случае?

– В связи со смертью вашего отца.

– А каким образом смерть моего отца может интересовать правительство Израиля?

– Потоку что это я обнаружил тело вашего отца.

– Детективы в Цюрихе сказали, что тело моего отца было обнаружено реставратором, приехавшим почистить Рафаэля.

– Это правда.

– Так вы и есть реставратор?