Сопящее, хрипящее чудовище снова зашевелилось, заворочалось под фенестрированной крышей, взревело и, затихая, выдохнуло в унисон с ветром:

– Уриэль.

Тот – или те? – кто прошептал его имя, наверное, насмехались над ним. Называя сына, отец думал о своем. Арканджело всегда отличались от других, даже в те далекие уже времена, когда еще строили лодки в Кьоджа, до последнего цепляясь за старенький причал. Выросший на Мурано, Уриэль всегда отчетливо сознавал дистанцию между Арканджело и их соседями. Ни Браччи, ни Булло такую ношу не снести, да на них ее никто бы и не возложил. В церковной школе над ними вечно смеялись и издевались, их дразнили и мучили. Над Уриэлем Арканджело не потешался никто и никогда. И в друзья ему никто не набивался. Даже когда он взял в жены одну из них.

«Может быть, – насмешливо шепнула траппа, – они знают, что означает твое имя».

Уриэль. Божественный огонь. Ангел ужаса.

Таков был замысел отца, любителя жестоких шуточек: дать каждому из четырех своих отпрысков особенное, со значением имя. Имя, соответствующее назначенной каждому роли. Микеле – старший, наследник, будущий капо, «подобный Богу». Габриэль – «сильный в Господе», хранитель искусства, тот, от кого зависит преуспевание клана. Или его крах. Рафаэла – целительница ран и обид, носительница благоразумия, вступающая вдело, когда раздоры заходят слишком далеко. И наконец, Уриэль. Тот, чье призвание – трудиться в одиночку. Тот, чей крест – самый тяжкий. Уриэль – волшебник и алхимик. «Омо де ноте», человек ночи, как шептались венецианцы, почти со страхом произнося имя хранителя семейных секретов, перешедших к нему вместе с черной записной книжечкой, обитавшей прежде в кармане пиджака Арканджедо-старшего, подальше от любопытных взглядов посторонних.