Передавая сыну секреты волшебства. Анджело понимал, что именно подсовывает вместе с ними. Старческое, обтянутое кожей лицо с хитро прищуренными глазами и тенью ухмылки на губах вечно преследовало Уриэля. Казалось, призрак отца прячется где-то здесь, за углом, поджидая момента ошибки, неудачи, чтобы выглянуть, напомнить о себе и посмеяться над униженным отпрыском. А в том, что такое рано или поздно случится, сомнений быть не могло, потому как искусство стекловара – не точно рассчитанное и закрепленное в применимых во всех случаях правилах ремесло. Достаточно добавить лишний миллиграмм соды или допустить легкое нарушение температурного режима, как все будет испорчено. Даже вызубрив все формулы и постоянно повторяя их про себя, вжигая в синапсы мозга, Уриэль надеялся, что однажды наступит день, когда он найдет в себе смелость нарушить последнее наставление отца: «Никогда ничего не записывай – иначе все украдут чужаки». Время шло. а такой день не наступал. И даже сейчас, по прошествии многих лет, когда тело старика давно обратилось в прах, одна мысль о том, чтобы преступить завет, отозвалась градом пота, скатившегося по раскрасневшемуся лицу и спине под потрепанной хлопчатобумажной рубашкой, которую Уриэль носил под коричневым огнеупорным фартуком.

Когда-нибудь день придет. А пока в голове у него звучала несмолкающая литания заученных рецептов. Это происходило само собой, против его воли и желания. Голос звучат всегда: когда он просыпался, когда голова трещала после выпивки, в темноте и при ярком свете и даже в те редкие моменты, когда он сражался с Беллой на старой, скрипучей железной кровати, отчаянно стараясь отыскать какие-то иные секреты в ее горячем, упругом теле, снова и снова задаваясь вопросом, как случилось, что для общения у них остался только этот способ.

– Белла, – прошептал он себе под нос и сам удивился тому, как сухо, надтреснуто, по-старчески прозвучал голос.

Уриэлю Арканджело исполнилось сорок девять. Целая жизнь, прошедшая в бессменных ночных вахтах у печи, у этой проклятой и любимой топки, жар которой ощущали сейчас лопнувшие вены на обожженных щеках. Жизнь, превратившая его в угрюмого, скучного старика.