– Немножко устала, но со мной все будет в порядке.

– Тебе надо поспать. Поезжай домой. Вряд ли твое присутствие в больнице чем-то поможет.

Ирэн не ответила, и я уже подумал было, что нас прервали или она не расслышала моих последних слов.

– Ирэн, ты слышала, что я сказал? Поезжай домой!

– Да, конечно. Прости. Я все слышала. Но я останусь здесь. В палате Джонни поставили еще одну койку – для меня.

В ее голосе звучала неуверенность, и я усомнился, все ли с ней в порядке, хотя она и уверяла меня, что все нормально.

– Просто устала, и еще я очень беспокоюсь за Джонни.

Она всегда называла моего отца Джонни. Мне так и не удалось привыкнуть к этому: когда я был маленьким и мы жили в Оксфорде, мама называла его Джоном, как и все остальные. Тогда отец преподавал в университете, и «Джон» звучало вполне естественно по отношению к преподавателю средних лет, носившему вельветовые брюки и твидовый пиджак. Но, уехав на Итаку, он, казалось, стал совсем другим человеком. Когда я увидел его там в первый раз, он выглядел так, словно родился заново, – загорелым и бородатым, большую часть года ходившим в шортах и гавайской рубашке. Отцу нравились греческая кухня и вино, и он обильно воздавал им должное. «Джонни» больше подходило ему, и в некотором смысле он теперь походил не на отца, а на знакомого.

Я все давал и давал советы Ирэн, так, словно больной была она.

– Пожалуйста, не забывай есть, – говорил я ей. – И не волнуйся так сильно.

Немного помолчав, она спросила:

– Роберт, ты понимаешь, что твой отец серьезно болен?

Я вдруг понял, что ни разу не переспросил об отце.

– Но ведь доктора говорят, что он вне опасности.

– Они говорят, что он поправится, если не будет так много работать. Но ему придется все время принимать лекарства и переменить образ жизни.

– Ирэн, он стреляный воробей. Он выкарабкается.