Эти воспоминания не имели ничего общего с грезами, которые постепенно блекнут и со временем полностью забываются. Они следовали бесконечной чередой строго определенных картин, не меняющихся, не развивающихся, не обнажающих внутренние слои, скрытые под их жуткой поверхностью. Эти сине-черно-багровые химеры являлись Джошу средь бела дня, когда он бодрствовал. Видения так донимали его, что в конце концов стали последним ударом, разбившим уже треснувший брак, и привели к отчуждению с многочисленными друзьями, которые не узнавали того затравленного человека, в которого превратился Джош. Теперь все его мысли были только о том, как найти объяснение тем эпизодам, которые он пережил в своем сознании после взрыва.

Шесть таких картин были полными. Кроме них в памяти Райдера возникали и десятки других, обрывочных, от которых ему удалось отбиться.

Эти галлюцинации были словно порождены огнем. Они воспламеняли, жгли, испепеляли его способность оставаться тем, кем он всегда был, продолжать деятельность, поддерживать хотя бы какое-то подобие нормальности. Сколько раз Джош мертвенно бледнел, когда видел в зеркале собственное отражение. Он совершенно разучился улыбаться. Даже складки у него на лице будто в одночасье стали глубже. Но хуже всего обстояло дело с его глазами. В них словно затаился кто-то другой, ждущий случая вырваться на свободу. Джоша донимали мысли, от которых ему не удавалось отгородиться. Они набегали на него неудержимым наводнением.

Он жил, боясь своего собственного рассудка, отображавшего калейдоскоп отрывочных образов. Среди них чаще всего появлялись встревоженный молодой человек, живущий в Нью-Йорке конца девятнадцатого столетия, другой мужчина из времен Древнего Рима, втянутый в яростную смертельную борьбу, и женщина, отдавшая все ради своей пугающей страсти.

Она сияла в лунном свете, сверкая прозрачными каплями воды, плакала навзрыд, раскрывала свои объятия и предлагала ему то же самое спасение, которое он предлагал ей.