На операциях он бывал редко — только если его присутствие было необходимо. Все знали, что шеф видит болезнь даже там, где ее не может зацепить самая чуткая аппаратура. И если он указывал на вполне благополучную ткань: «Уберите это», — можно было не сомневаться, что цитологи подтвердят его правоту.

В тот день они начали в 10; операция шла уже четвертый час и конца ей не было видно, как вдруг анестезиолог сказал: «Кислорода нет». Он сказал это буднично и негромко — на операции иначе нельзя, — но слова оглушили всех.

Время перестало существовать.

Было удивительно наблюдать замершие в остановленном движении фигуры. Федя, ведущий хирург на этой операции, уродец с укороченными ручками и ножками (он оперировал, стоя на специальной скамье), но с легендарной сексуальной силой и протестной склонностью к эпатажу, мед-лен-но — мед-лен-но поднял вдруг залитое потом лицо и поглядел на второго хирурга, потом так же медленно перевел взгляд на шефа. Его зрачки странно пульсировали: то расширялись, задавливая радужку, то сжимались в почти неразличимые точки. Да ведь он ничего не видит, — понял Н, но ступор времени уже иссяк, оно сдвинулось, сдвинулось, набирая ход — и сразу зрачки Феди стали нормальными. Он спокойно повернулся к коллеге и спокойно сказал: «Продолжай операцию», и когда тот кивнул — Федей словно выстрелили. Спрыгнув со скамьи и отшвырнув инструмент (сталь, брякнув, прошелестела по пластику пола и приткнулась под стеклянным шкафом с хирургическим инвентарем), он стремительно выкатился из операционной.

Н понял, куда бежит Федя, и в следующее мгновение — в развитие этой мысли — вспомнил, что видел в чулане два кислородных баллона. Когда это было и там ли они сейчас, и было ли в них хоть что-нибудь, — он уже не думал.