Римо промолчал.

– Согласен ли ты поехать со мной в Виргинленд?

– В Виргинию, – поправил Римо.

– Значит, решено.

– Минутку! Я ничего не обещал. Я бастую. К тому же грядет День поминовения павших. Всенародный праздник.

На сей раз Римо успел заметить палец Чиуна, стрелой метнувшийся к его лбу. Он шагнул вперед, как бы подставляя себя парализующему удару, но в самый последний миг пригнулся и с такой ловкостью скользнул в сторону, что мастер Синанджу едва не проткнул ногтем белоснежную стену спальни.

Восстановив равновесие, Чиун сцепил руки и спрятал их в широких рукавах кимоно. На его старческом морщинистом лице мелькнуло удовлетворение.

– Похоже, не все мои уроки прошли даром, – пробормотал он раздумчиво. В голосе его угадывалось нечто вроде отеческой гордости.

Устроившись в кресле самолета, Чиун сказал:

– Слушай внимательно. Нам предстоит подавить внутренний мятеж. Это трудная задача, гораздо труднее, чем остановить войну между народами разных стран.

– По-моему, до новой гражданской войны дело еще не дошло.

Самолет стоял на посадочной полосе бостонского аэропорта «Логан», и пассажиры потихоньку поднимались на борт. В салоне появился толстяк с бакенбардами. На нем была голубая форма союзных войск.

Стюардесса преградила ему путь.

– Сэр, вам придется сдать свое оружие, – сказала она, указывая на кобуру, свисавшую с плеча пассажира.

– Это всего лишь копия старинного пистолета «драгун», – заспорил толстяк, произнося слова с гнусавым акцентом, какого Римо никогда не слышал на улицах – только из уст комедиантов, изображавших жителей Новой Англии. – Он заряжается черным порохом и разрешен законом.

– Тем не менее, это огнестрельное оружие, и вы обязаны его сдать.

«Солдат» неохотно отдал ей пистолет вместе с кобурой и портупеей и, помрачнев, протиснулся по узкому проходу и занял кресло по другую сторону от мастеров Синанджу. Золотые пуговицы мундира с трудом сдерживали напор его тучного брюха.